Эпизод 23. Разговор без доспехов.
Оля спускалась по лестнице, и каждый шаг давался ей с трудом, будто на ноги нацепили пудовые гири.
Илья стоял у машины, нервно перебирая ключи. Его лицо было бледным и напряжённым, взъерошенные волосы выдавали, что он провёл такую же бессонную ночь.
Когда Оля подошла, внутри разразилась настоящая война двух привычных, спасительных реакций.
Первая — напасть. Выдать разгромный монолог, обвинить его в черствости, бросить в лицо: «Если ты не понял, нужна ли я тебе, то нам больше не о чем говорить!» — и гордо уйти, оставив за собой выжженную землю.
Вторая — закрыться. Натянуть фальшивую улыбку, беспечно махнуть рукой: «Да ладно тебе, Илья, я вообще пошутила! Мне и самой отлично жить одной» — и потом тихо грызть себя по ночам от невысказанной обиды.
Обе эти реакции были привычны, удобны и... абсолютно губительны. Они берегли её уязвимое эго, но уничтожали настоящую близость.
Они сели в машину. В салоне пахло холодным кофе и замшей. Илья повернулся к ней, открыл рот, чтобы что-то сказать, но Оля опередила его.
Она посмотрела ему прямо в глаза. Ей было панически, до тошноты страшно. Сбросить привычные доспехи и остаться беззащитной казалось прыжком с обрыва без страховки.
— Илья, постой, — её голос сначала дрогнул, но затем обрёл непривычную устойчивость. — Вчера, когда ты сказал, что не готов жить вместе, мне стало очень больно. Мой старый автопилот закричал, что меня снова отвергают, и мне до сих пор отчаянно хочется устроить скандал или просто сбежать. Но я больше не хочу играть в эти игры. Ты мне дорог. И я хочу научиться говорить с тобой честно, даже когда мне невероятно страшно.
Илья замер. Напряжение в его плечах неожиданно спало. Он смотрел на неё с изумлением и каким-то новым, глубоким уважением.
— Оль... — тихо произнёс он, глядя на её сжатые ладони. — Я приехал сюда с разрывающейся головой, потому что был уверен: ты поставишь мне ультиматум и мы расстанемся. Я ценю то, что ты сейчас сказала. Но дело в том, что вчера я не рассказал тебе главного... Почему именно я так отчаянно держусь за эту автономность и боюсь пускать кого-то в своё жильё.
Он медленно достал из бардачка плотный бумажный конверт и положил его на панель между ними.
—
Вопрос: Когда близкий человек делает что-то, что вас сильно ранит, что вам труднее всего сказать ему прямо? Как вы обычно защищаетесь от этой уязвимости: нападаете, замыкаетесь, делаете вид, что вам всё равно, или выбираете другой способ?
Обсудить в Телеграм
Обсудить Вконтакте
Илья стоял у машины, нервно перебирая ключи. Его лицо было бледным и напряжённым, взъерошенные волосы выдавали, что он провёл такую же бессонную ночь.
Когда Оля подошла, внутри разразилась настоящая война двух привычных, спасительных реакций.
Первая — напасть. Выдать разгромный монолог, обвинить его в черствости, бросить в лицо: «Если ты не понял, нужна ли я тебе, то нам больше не о чем говорить!» — и гордо уйти, оставив за собой выжженную землю.
Вторая — закрыться. Натянуть фальшивую улыбку, беспечно махнуть рукой: «Да ладно тебе, Илья, я вообще пошутила! Мне и самой отлично жить одной» — и потом тихо грызть себя по ночам от невысказанной обиды.
Обе эти реакции были привычны, удобны и... абсолютно губительны. Они берегли её уязвимое эго, но уничтожали настоящую близость.
Они сели в машину. В салоне пахло холодным кофе и замшей. Илья повернулся к ней, открыл рот, чтобы что-то сказать, но Оля опередила его.
Она посмотрела ему прямо в глаза. Ей было панически, до тошноты страшно. Сбросить привычные доспехи и остаться беззащитной казалось прыжком с обрыва без страховки.
— Илья, постой, — её голос сначала дрогнул, но затем обрёл непривычную устойчивость. — Вчера, когда ты сказал, что не готов жить вместе, мне стало очень больно. Мой старый автопилот закричал, что меня снова отвергают, и мне до сих пор отчаянно хочется устроить скандал или просто сбежать. Но я больше не хочу играть в эти игры. Ты мне дорог. И я хочу научиться говорить с тобой честно, даже когда мне невероятно страшно.
Илья замер. Напряжение в его плечах неожиданно спало. Он смотрел на неё с изумлением и каким-то новым, глубоким уважением.
— Оль... — тихо произнёс он, глядя на её сжатые ладони. — Я приехал сюда с разрывающейся головой, потому что был уверен: ты поставишь мне ультиматум и мы расстанемся. Я ценю то, что ты сейчас сказала. Но дело в том, что вчера я не рассказал тебе главного... Почему именно я так отчаянно держусь за эту автономность и боюсь пускать кого-то в своё жильё.
Он медленно достал из бардачка плотный бумажный конверт и положил его на панель между ними.
—
Вопрос: Когда близкий человек делает что-то, что вас сильно ранит, что вам труднее всего сказать ему прямо? Как вы обычно защищаетесь от этой уязвимости: нападаете, замыкаетесь, делаете вид, что вам всё равно, или выбираете другой способ?
Обсудить в Телеграм
Обсудить Вконтакте
